Егор Вадимович Кондратенко – аспирант кафедры гражданского права
Ростов-на-Дону
Egor V. Kondratenko – Postgraduate Student of the Department of Civil Law
Rostov-on-Don
Введение. Цифровизация имущественного оборота и развитие специальных правовых режимов усилили потребность в точном разграничении цифровых прав и смежных цифровых имущественных явлений. Особую значимость этот вопрос приобретает там, где правовая квалификация влияет на наследование, залог, обращение взыскания и судебную защиту.
Цель. Исследование направлено на уточнение пределов действия статьи 141.1 Гражданского кодекса Российской Федерации и выявление критериев, позволяющих отличать цифровые права от иных цифровых имущественных явлений. В центре внимания находятся не любые цифровые активы, а только такие имущественные права, которые прямо признаны законом цифровыми и существуют в рамках информационной системы, отвечающей установленным требованиям. Дополнительная задача исследования заключается в проверке того, насколько действующая рамочная конструкция пригодна для применения в наследовании, залоге, обращении взыскания и судебной защите, то есть в тех сферах, где юридический титул должен быть преобразован в технически исполнимое действие внутри системы.
Материалы и методы. Исследование основано на сочетании формально-юридического, системного, догматического и правоприменительного методов. Проанализированы положения гражданского, финансового, налогового и процессуального законодательства, регулирующие цифровые права, утилитарные цифровые права, цифровые финансовые активы, цифровую валюту и цифровой рубль. В качестве материала использованы доктринальные труды российских и зарубежных авторов, а также судебные акты, позволяющие оценить влияние цифровой инфраструктуры на осуществление и защиту имущественных прав.
Результаты. Установлено, что статья 141.1 Гражданского кодекса Российской Федерации не создает универсальной категории цифрового имущества, а закрепляет специальную юридическую форму существования отдельных имущественных прав. Предложен четырехэлементный критерий квалификации цифрового права, включающий прямое признание права законом, наличие имущественно-правового содержания, структурную привязку к информационной системе и юридическое значение системной записи. Показано, что правовая роль записи неодинакова: в общей модели она легитимирует обладателя и способ распоряжения, а в специальных режимах может входить в юридический состав возникновения, перехода или обременения права.
Выводы. Сделан вывод о секторальном характере российского регулирования и о том, что основные проблемы сосредоточены не на уровне дефиниций, а в механизмах наследственного правопреемства, фиксации залога, исправления дефектных записей, исполнительного производства и судебного понуждения к изменению записи в системе. Обоснована необходимость точечной модернизации законодательства без расширительного толкования понятия цифровых прав и без смешения цифровых прав с цифровой валютой, цифровым рублем, безналичными денежными средствами и бездокументарными ценными бумагами.
Introduction. The digitalization of property turnover and the development of special legal regimes have increased the need for precise differentiation of digital rights and related digital property phenomena. This issue is particularly important where legal qualifications affect inheritance, collateral, foreclosure, and judicial protection.
Purpose. The study aims to clarify the limits of Article 141.1 of the Civil Code of the Russian Federation and to identify the criteria that make it possible to distinguish digital rights from other digital property phenomena. The focus is not on digital assets in general, but only on those proprietary rights that are expressly recognized by law as digital and exist within an information system that meets the established legal requirements. An additional objective of the study is to examine whether the current framework is suitable for application in inheritance, pledge, enforcement against assets, and judicial protection, that is, in those areas where legal title must be transformed into a technically executable action within the system.
Materials and methods. The research is based on a combination of formal legal, systemic, doctrinal, and law-enforcement methods. It analyzes the provisions of civil, financial, tax, and procedural legislation governing digital rights, utility digital rights, digital financial assets, digital currency, and the digital ruble. The study also relies on doctrinal works by Russian and foreign authors, as well as judicial acts that make it possible to assess the influence of digital infrastructure on the exercise and protection of proprietary rights.
Results. It is established that Article 141.1 of the Civil Code of the Russian Federation does not create a universal category of digital property, but rather establishes a special legal form for the existence of certain proprietary rights. A four-element criterion for qualifying a right as a digital right is proposed; it includes express recognition of the right by law, the presence of proprietary legal content, structural linkage to an information system, and the legal significance of the system record. It is shown that the legal role of the record is not uniform: in the general model, it legitimizes the holder and the mode of disposition, whereas in special regimes it may form part of the legal structure of the creation, transfer, or encumbrance of the right.
Conclusions. The study concludes that Russian regulation in this sphere is sectoral in character and that the principal difficulties arise not at the level of definitions, but in the mechanisms of hereditary succession, the recording of pledges, the correction of defective records, enforcement proceedings, and judicial compulsion to alter a record within the system. The need is substantiated for targeted legislative modernization without an expansive interpretation of the concept of digital rights and without conflating digital rights with digital currency, the digital ruble, non-cash funds, or uncertificated securities.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.